Специфика авторской идентификации в мемуарной прозе И. Одоевцевой и З. Гиппиус*

Общеизвестно, что проблема авторской идентификации (автоинтерпретации, автоописания) на сегодняшний день является в культурологии и особенно в гуманитаристике одной из приоритетных [1; 7; 11; 13; 15; 16; 19; 21–24]. Как нам уже приходилось отмечать, «создатель художественного текста, творящий собственную реальность, постоянно идентифицирует мир в его различных проявлениях, равно как и читатель-реципиент предпринимает попытку идентификации и художественного текста, и реальной писательской личности на основе конструируемого в тексте образа повествователя, рассказчика, автора» [19, с. 3]. В культурном сознании русского зарубежья, репрезентированном в том числе мемуарной прозой (достаточно вспомнить «Другие берега» В. Набокова, «Далекое» Б. Зайцева, «Петербургские зимы» Г. Иванова, «Дневник моих встреч» Ю. Анненкова, «На Парнасе Серебряного века» С. Маковского, «Некрополь» В. Ходасевича и др.), продолжающей лучшие традиции Серебряного века, значимое место занимает творчество З. Гиппиус и И. Одоевцевой. Процесс самоидентификации женщин-авторов в чужих и фактически чуждых историкокультурных условиях шел достаточно непросто: посредством сокрытия/явления авторской сущности оказавшиеся на чужбине эмигрантские писательницы в не меньшей степени, нежели их собратья по перу — мужчины, стремились осмыслить потерю родины и отчего дома, прошлое и утраченный «культурный контекст», себя и свое место в мире, наконец, пытались посредством мемуарного нарратива обрести собственное «я», некую внутреннюю цельность. Однако осмысление это шло в том числе не без учета символистских традиций Серебряного века, о чем в сборнике «Некрополь» (1928) писал Вл. Ходасевич: «Символисты не хотели отделять писателя от человека, литературную биографию от личной. Символизм не хотел быть только художественной школой, литературным течением. Все время он порывался стать жизненно-творческим методом, и в том была его глубочайшая, быть может, невоплотимая правда, но в постоянном стремлении к этой правде протекла, в сущности, вся его история. Это был ряд попыток, порой истинно героических, найти сплав жизни и творчества, своего рода философский камень искусства» [22, с. 7].